Тюмень – не зона вечной мерзлоты. Но... ведущий геокриолог (мерзлотовед) России живет и работает в Тюмени. Это Владимир Павлович Мельников – всё еще единственный в Тюмени полновесный академик – главной академии наук – российской. Еще недавно геокриология была, что называется, на задворках большой науки, сегодня это глобальная, перспективная наука, наука будущего. Только зная наше холодное планетарное прошлое – можно говорить о горячем будущем. Академик с мировым авторитетом возглавляет самый молодой в системе российской академии наук научный центр – тюменский, а в ТНЦ – институт криосферы земли: единственный в России. В системе ТНЦ также действуют – институт проблем освоения севера, институт прикладной теоретической механики, институт геологии нефти и газа, ряд специализированных и проблемных лабораторий. Академическая Тюмень по существу началась только на исходе XX века. Зато у нее впереди – пространство всего третьего христианского тысячелетия.

А.О.:

Владимир Павлович, история напоминает: Тюмень – город не особо ученый. Не задавались вопросом – почему Тюмень к науке не тянулась?

В.М.:

Есть объективные причины. Глубокая периферия. На слуху всегда были не Тюмень, а Тобольск и Тобольская губерния, включающая Аляску. Тюмень до последней войны ничем не привлекала ученых. Вообще очень долгие годы наука в российской глубинке, провинции насаждалась из Санкт-Петербурга и Москвы.

А.О.:

Насаждалась?

В.М.:

Насаждалась. Десантами. Позднее для создания региональных академических центров потребовались директивные решения, да-да, коммунистического Политбюро ЦК, советского Совмина, чтобы развивать производительные силы страны.

А.О.:

За четыре тюменских века все ученые наперечет: редко и штучно?

В.М.:

Да, те, которые могут претендовать на энциклопедическую строчку и имя в науке. Очень немного.

А.О.:

Ваше отношение к коллеге по Российской академии Георгу Стеллеру?

В.М.:

Вы знаете, удивительное чувство: как к близкому человеку. Неожиданно совершенно. Почему? Он родился при Петре, свидетель создания Российской академии наук в 1724-ом году, в 1737-ом году стал адъюнктом Петербургской академии наук. Что для нас сегодня адъюнкт? – младший научный сотрудник. Но этот <мэнээс> возглавлял выдающиеся экспедиции на Камчатку, на Аляску. Так получилось, что Стеллер на обратном пути из русской Америки попал в Тюмень и здесь скончался. Выдающийся ученый! Действительно, тогда ученые были наперечет и заметны. Сейчас даже большинство академиков народу не известны. Тогда каждый ученый был на слуху.

А.О.:

Коллега Стеллер – не чужой, а, может быть, даже близкий человек?

В.М.:

Именно так.

А.О.:

Когда, на Ваш взгляд, и самое главное – почему в Тюмень пришла большая наука?

В.М.:

В Тюмень она пришла вслед за открытием нефти. Это не стимул, это стало насущной потребностью страны, и наука пришла на тюменскую землю. Все предшествующие годы Тюмень приглашала ученых. Ученая Москва и другие наукограды занимались тюменскими богатствами. За нефтью наука пришла сильная, мощная. Сегодня может создаться впечатление, когда читаешь иные воспоминания, что всё произошло случайно, нефтеразведчики нажали, добурили и – фонтан! На самом деле все исключительно -результат научного поиска многих поколений геологов, разведчиков недр, академических лидеров геологии. Направление поиска было задано научным сообществом – это очевидно.

А.О.:

Кто закладывал фундамент тюменской академической науки?

В.М.:

В Тюмени сегодня есть фундаментальная наука, за которую ответственен Тюменский научный центр СОРАН. Но вообще говоря, фундаментальной наукой занимались и другие. Иван Иванович Нестеров был избран в Академию наук, когда здесь еще не было структур академических, он возглавлял отраслевой институт – ЗапСибНИГНИ, самый мощный геологический институт в стране, где велись и фундаментальные исследования, и прикладные. База была, но не было академических структур, призванных – по Уставу – заниматься разгадками мироздания, создавать новые знания о нашей планете и о Вселенной.

А.О.:

Что сегодня исследует академическая Тюмень?

В.М.:

Академическая Тюмень сегодня занимается криосферой Земли, она занимается археологией, историей, этнографией, она занимается геологией нефти и газа, занимается механикой многофазных сред. Есть цель, есть задача, есть поиск в определенном направлении: ты можешь заниматься и увеличением нефтеотдачи, и механикой мерзлых грунтов, и механикой различных сред. Мы ведем многозначные, многосторонние, многоцелевые и междисциплинарные исследования, правда, в скромном объеме, но в самых разных областях знаний – для раскрытия тайн природы и общества. И человека. Да, мал золотник, но он очень необходим.

А.О.:

Тюменские ученые – головастые мужики?

В.М.:

Тюменская фундаментальная наука куда моложе, чем сибирская, уральская и российская в целом.

А.О.:

Зато больше дерзости, азарта?

В.М.:

Я думаю, ее потенциал сегодня – начинающего сообщества, он раскроется, быть может, в ближайшие 10-20 лет. Но сейчас многие работы, которые выходят из-под пера тюменских ученых, публикуются – и с удовольствием – в самых серьезных научных журналах мира.

А.О.:

Владимир Павлович, можно говорить об успехах Тюменского научного центра РАН?

В.М.:

Конечно, а как же? Наш ученый целенаправленно ведет поиск даже за ничтожную зарплату. Могу сказать, что сегодня много научных центров занимаются перспективными источниками газа (газогидратами). Анатолий Нестеров – руководитель нашего проекта по газогидратам. Скажу, что все больше зарубежных изданий цитируют его работы, даже десятилетней давности. Мы сделали пусть маленькие, но открытия в этой области значительно раньше других. Как всегда, мы не удержали эти секреты для себя, ими сейчас пользуются иностранные компании. Мы не успели их запатентовать, честно раскрыли в докладе в Тулузе (Франция) на международной конференции.

А.О.:

Честность российского ученого – большая помеха России?

В.М.:

Чему нас не учили – секретить. Система у нас странная: мы за деньги, которые нам даёт государство на исследования, отчитываемся публикациями. Поэтому: сегодня исследовали – завтра в печати. Постоянно подпитываем мировую науку и мировую экономику своими знаниями.

А.О.:

Бесплатными?

В.М.:

Бесплатными. Не научились мозгами торговать.

А.О.:

Владимир Павлович, задача науки знать то, чего мы еще не знаем?

В.М.:

В советские времена бытовала такая шутка: задача ученого удовлетворять свое любопытство за счет государства. Большая доля правды: нелюбознательный человек в науку не идет. А уж коли пришел, он, несмотря на низкие зарплаты, на ежегодные полевые сезоны и отсутствие нужного оборудования, все равно будет исследовать, изучать новое, получать новые знания.

А.О.:

А надо ли знать все?

В.М.:

Это невозможно. Как можно изучить всё человеку, который сам является частью всего? Как часть может изучить целое? Не может.

А.О.:

А все-таки, почему мир так глубоко самозашифрован и не поддается разгадке?

В.М.:

Мне думается, по той же самой причине.

А.О.:

Мы много о нем не знаем?

В.М.:

И никогда не узнаем.

А.О.:

Это хорошо?

В.М.:

Это хорошо, но иногда болезненно. Казалось бы, вот-вот истина откроется людям. Но она как была закрыта, так и будет закрыта. Представьте, отчего человек страдает больше всего? От понимания того, что он не может воспринять и вообразить бесконечность.

А.О.:

Истина непостигаема?

В.М.:

Как можно узнать об этом мире все, когда мы не знаем о самом малом?

А.О.:

Советский член-корреспондент Академии наук, российский действительный академик Владимир Мельников – признает присутствие творящего первоначала?

В.М.:

Вы знаете – по молодости признавал, когда мало было еще в голове накопленного. И был простор, казалось, что всему есть место. Всегда, конечно, хотелось верить тем, кто знает, что будет. Кто знает точно – как. Казалось, почему бы нет? Только с накоплением знаний, со временем, с возрастом начинаешь понимать, что ты пришел в мир с очень ограниченными возможностями и уходишь из этого мира, несмотря на долгий путь исканий, исследований и наполнения извилин знаниями, – ты уходишь точно так же с очень ограниченным пониманием мироздания.

А.О.:

Может быть, все-таки этому неразумному человечеству нужен параллельный, альтернативный, не научный мир. Для чего-то, может быть, нужен?

В.М.:

Знаете, нужен. Если не фантазировать, то, собирая по крупицам знания, чистым исследованием, научным методом, очень трудно добраться до некоего образа. Фантасты создают образы, и вы знаете хорошие примеры. Ничего похожего тогда в обществе не было. Все, что они нафантазировали – Жюль Верн, Алексей Толстой, капитан Немо, инженер Гарин – все реализовано. Да еще с избытком.

А.О.:

Владимир Павлович, а какую истину для себя Вы обрели в своих научных исканиях?

В.М.:

Очень бережно относиться к окружающим тебя людям. Не судить их строго. Да, не Эйнштейны, не Менделеевы, не Пушкины. Но каждый человек ценен сам по себе.

А.О.:

К такому простому выводу можно идти всю жизнь?

В.М.:

Можно. Нужно.

А.О.:

Владимир Павлович, о Вашей родной науке: у меня создалось впечатление, что еще совсем недавно геокриология была окраиной науки, окраинной наукой, сегодня она выходит не просто на передовые рубежи и отечественной и мировой науки, а становится наукой глобальной, наукой перспективной, наукой о будущем, хотя, казалось бы, изучает глубокое планетарное прошлое?

В.М.:

Вы знаете, действительно такой импульс появился, именно в криологии – науке о холоде планеты Земля. Наши успехи в космосе обнаружили, что лед – самое распространенное вещество в космическом пространстве. Человек уже долетел до самых отдаленных планет, до Сатурна, сделали фотографию его спутника Титана, сфотографировали другие планеты, и обнаружилось, что там есть слоистая система, где есть вода и лед, очень мощный лед. Есть предчувствие, что скоро это будет открыто – особая роль льда в Космосе.

А.О.:

Человечество не поскользнется на этом космическом льду?

В.М.:

Я думаю, не пройдет и пятидесяти лет, как этот ресурс, который заложен в криогенных образованиях, криогенных процессах – станет одним из главных ресурсов жизнеэнергии. Там же запрятана огромная энергетика. Климат нашей планеты во многом регулируется как раз наличием криогенных образований – льда, ледников, снега. Цикличностью явлений. Комфортные условия создаются во многом за счет этого. Сейчас за рубежом геофизические союзы Европы и Америки уже ввели на своих конгрессах разделы науки о холоде (<криосайенс>), в один ранг с биосайенс или геосайенс, с биологическими и геологическими науками. Все больше людей стали этим заниматься. Не мерзлотоведы – мы знаем всех известных мерзлотоведов в лицо, – но геофизики, геологи, биологи. Появился такой ранжир – люди очень серьезно занимаются наукой о криосфере Земли. Это даст свои плоды.

А.О.:

Спасибо отцу, академику Павлу Ивановичу Мельникову, это он наставил Вас?

В.М.:

Да. Отцу больше чем спасибо.

А.О.:

Геокриолог – это всегда путешественник? Насколько опасен предмет Вашего изучения?

В.М.:

Я криолог – мерзлотовед. В последнее время особенно очень многие природные опасности связаны с нашим объектом. Печальный пример – Кармазонское ущелье, сошедший ледник. Ледник – чисто криогенное образование. Ленск, помните? Вся страна стояла <на ушах>, президент прилетал. Европа сейчас страдает от криогенных процессов – обильные снегопады. Опасности есть. Потепление климата всегда связывают с деградацией мерзлоты.

А.О.:

В Тюмени проходил Международный конгресс геокриологов.

В.М.:

Это яркое свидетельство авторитета тюменской науки. Если вы посмотрите сборник таких конференций, которые проходят в России и за рубежом, вы просто удивитесь, что при таком обилии столиц – Лондон, Цюрих, Нью-Йорк, Ганновер, Берлин, Москва – огромный отряд ученых мирового калибра едет в Тюмень. Им было интересно сюда приехать. Меняющийся климат – действительно факт. Он меняется, он не может не меняться, он всегда менялся. Сегодня такой период, когда появляются особенности, которые удивляют. Эти особенности у нас на глазах: и сход ледников, и летние снегопады, неожиданные морозы в Италии, вдруг – в Испании. Собранные материалы говорят о том, что эти природные внезапности будут сохраняться в ближайшие годы: количество дней с дождями будет уменьшаться, но количество дней с ливнями будет увеличиваться. Небольшие, но катастрофы.

А.О.:

Эти изменения, еще не окончательно катастрофические, может быть, о чем-то намекают человечеству? Пока еще только намек? Может быть, первые звоночки?

В.М.:

Наложение различных периодов климатических и вообще природных циклов может привести к очень неожиданным процессам. Надо быть к этому готовым, надо прогнозировать.

А.О.:

Вечная мерзлота – чуткий индикатор?

В.М.:

Вечная мерзлота – очень сильный стабилизатор. Не будь мерзлоты, не будь криогенных образований, все в природе было бы куда катастрофичнее. Природа отводит мерзлоте, криогенным явлениям и процессам – роль стабилизатора-регулятора.

А.О.:

Владимир Павлович, наука – дело штучное, творчество: персональные успехи сотрудников Тюменского научного центра?

В.М.:

Действительно, создается впечатление, что большая наука рождается в тиши кабинетов, в отдельно взятой голове. Люди, отрешенные от суеты, увлеченные своим занятием, делают большие открытия. На самом деле это не так. Я бы тут говорил о синергетическом эффекте. Каждый сам по себе занимается чем-то интересным для него. Но он же общается с другими, читает и современную, и прошлую литературу. Те знания, которые были ему недоступны, соединяются с тем, чем он занимается. Когда это соединяется в отдельно взятой голове, сделанное другими достраивает его собственные мысли, они достраиваются новой информацией, новыми знаниями – и получается, что суммарный результат превосходит многократно то, что получили отдельные ученые. Нобелевские лауреаты, думаю, это как раз те головы, в которых рождается синергетический эффект.

А.О.:

Вершинка айсберга?

В.М.:

Да.

А.О.:

И когда Иосиф Смульский из Тюменского научного центра опровергает Альберта Эйнштейна – спасибо Альберту Эйнштейну?

В.М.:

Конечно. Действительно, очень многие научные результаты можно было, оказывается, получить на постулатах классической физики. Но Альберт Эйнштейн теорией относительности заставил людей опровергать себя, а значит – искать. В том числе нашего талантливого физико-математика Иосифа Смульского. Чем больше совершено неожиданных и как бы неправдоподобных открытий, тем решительней они-то и будут стимулировать развитие знаний.

А.О.:

Владимир Павлович, вы согласитесь, что главная проблема фундаментальной науки в России, исключительно в России – проблема внедрения? Или проблема внедрения не проблема науки, а проблема экономики?

В.М.:

Проблемы, задачи науки – новые знания, постоянный поиск раскрытия секретов, заложенных природой. Здесь российская наука всегда была передовой. В последнее время она заметно сдала. В отдельных направлениях мы еще сохраняем лидерство. Но те условия, которые в последнее десятилетие сложились в стране – дали нашим зарубежным коллегам возможность нас обойти. Академик Власов недавно демонстрировал успехи отдельных стран в разных направлениях фундаментальной науки. Знаете, больно царапнуло сердце то, что мы уже ниже Польши. Там шесть лет назад начали серьезно реформировать свою науку, и этого времени полякам хватило, чтобы во многих направлениях нас опередить. Это обидно. С другой стороны – нигде в мире так долго не держат науку на голодном пайке. Всего один пример. Проблема стволовых клеток – сумасшедшая перспектива для жизни человека, для здоровья человека. Мы можем из своей собственной ткани создавать новые органы благодаря стволовым клеткам. Мы можем получить рецепты для излечения неизлечимых сегодня болезней. Мы в этом направлении уже далеко в хвосте. Почему? Да потому что один Арнольд Шварценеггер, актер, ставший губернатором, бросил на исследование стволовых клеток – три миллиарда долларов. Не собственных. На десять лет эту сумму только на одно научное направление выделил штат Калифорния. Наши же, отечественные институты ставят вопрос – помогите, выделите миллион евро, чтобы получить аппаратуру, начать глубокие исследования. Но в России таких денег нет.

А.О.:

Владимир Павлович, подрастает ли в Тюмени ученая поросль, или как это ни прискорбно – за Вами пусто?

В.М.:

Я не склонен драматизировать ситуацию. Это – временно. Сегодня молодому человеку в науке выжить невозможно. Если папа с мамой его не подкармливают, если он не подрабатывает где-то вечерами-ночами, чтобы днем заниматься наукой. Катастрофически низкое обеспечение. Но все достойное вернется. Престиж науки, полагаю, обязательно вернется. Изменятся формы организации науки, то, что сейчас начинается – реформа, которая будоражит умы нашего населения и академического сообщества. Задачу увеличения интеллектуальной компоненты ВВП страны – без инновационной экономики не решить. Вы знаете, что в США интеллектуальная компонента экономики дает уже около 60 процентов ВВП, а у нас всего 6 процентов. Тот, кто будет вкладывать в эту цепочку, тот в конце концов и выиграет.

А.О.:

Тюмень плохо знает свое будущее, поэтому и не заботится о нем? Какой науки городу и тюменскому социуму не хватает?

В.М.:

Оснащенной. Не хватает оснащенной науки. Мы не успели построить при советской власти большой академический центр. Тюмень это не успела сделать. Мы пойдем другим путем. Мы будем все более и более интегрироваться с вузовской общественностью, сами будем активны в подготовке и выборе студентов – лучших для науки. Мы будем внедряться в другие направления знаний и на стыке наук получим новые <точки роста>. Сугубо эволюционный путь, революционного ничего быть не может. Сколько бы сейчас денег ни бросали, но если нет исполнителей, нет лидеров, нет преемственности, школы, то никакие деньги не помогут создать новые знания.

А.О.:

Тюмень, на ваш взгляд, может <выстрелить> особо выдающимся для судеб человечества новым открытием? Есть потенциал? Нет потенциала?

В.М.:

Сложный вопрос. Где выстрелит – неизвестно. Можно и без особо большого потенциала выстрелить. Можно. Тот самый синергетический эффект. Ведь мы не сами по себе, мы – элемент мировой науки. Где, в каком месте выстрелит эпохальное открытие – неизвестно. В Новосибирске, в Красноярске, в Москве, в Санкт-Петербурге. И – в Тюмени. Возможно. В наших тюменских ученых головах точно также может произойти этот синергетический эффект.

А.О.:

Владимир Павлович, Вас лично что особо поразило в открытиях тюменских коллег?

В.М.:

Есть выдающаяся работа по инженерной геокриологии. По газогидратам. Это прорыв! Совершенно небольшой коллектив, минимум современной техники, но максимум энтузиазма, изобретательности, и результат – удивительно интересный. Серьезная наука в Тюмени обязательно будет. Огромное студенческое сообщество, десятки и десятки тысяч студентов.

А.О.:

Эффект энергетики, молодости, энтузиазма и свежего ума?

В.М.:

Из них обязательно появятся те, которые прославят наш город в мировой науке.

А.О.:

Жизнь дается один раз, и <от нее нужно взять все>. Что – на Ваш взгляд?

В.М.:

Надо всегда помнить, что жизнь – это определенное количество часов. Около 600 тысяч часов. Человеческие 70 лет – около шестисот тысяч часов. Что можно взять за 600 тысяч часов?

А.О.:

Треть – двести тысяч часов проспать?

В.М.:

Возраст Земли – только 4,6 миллиарда лет. Как за такой короткий период взять хотя бы то, чтобы не жалко было прожитые годы? Человек, который экономит время, который понимает конечность собственной жизни и бесконечность целого, тот может взять очень много, чтобы считать – жизнь прожита интересно. Надо к этому стремиться.

А.О.:

Ученый – созерцатель?

В.М.:

Ученый – искатель. Созерцатель – это похоже на аксакала, который сидит у стенки своего глинобитного дома и созерцает.

А.О.:

Аксакал – Кант. Аксакал – Гегель. Аксакал Фихте.

В.М.:

Философы – это философы. Ученый – ищущий человек. Он ищет, базируясь на основных законах природы и общества.

А.О.:

Женщина входит в вечные ценности ученого?

В.М.:

Она то – без чего жить нельзя. Даже вечные ценности преходящи, а женщина – это то, без чего нельзя жить.

А.О.:

Владимир Павлович, бренна человеческая жизнь, особенно в современном мире, а что – в осадке?

В.М.:

600 тысяч часов – это так мало, да? Но, если исходить из понимания того, что в мире все взаимосвязано и взаимообусловлено, то мироздание без каждого из нас – это уже другой мир. Ценность каждого в том, что он – частичка этого мира, и только с ним мир такой, какой он сегодня есть.

А.О.:

Владимир Павлович помнит, сколько тысяч часов он прожил?

В.М.:

Половину, пожалуй, уже преодолел.