С художественным руководителем Малого театра, народным артистом СССР Ю.М. Соломиным беседует журналист Н.К. Ярцева

Юрий Мефодиевич Соломин

Н.Я.:

Юрий Мефодиевич, вы известный артист, руководитель одного из старейших, может быть, самых знаменитых театров России, академик и прочая и прочая... А по своим корням – вы сибиряк...

Ю.С.:

Да, я родился и вырос в Забайкалье, в Чите. Можно сказать, что я коренной сибиряк: отец – тоже из Читы, мама – из Томска. Но я хочу вас поправить и дополнить... Не надо скромничать: «одного из старейших, знаменитых». Не «одного из», а самого знаменитого русского театра, театра, который сохранил подлинно русскую театральную традицию. Я считаю, что на сегодняшний день – это единственный национальный театр России. Именно так я воспринимаю Малый театр, с которым связана вся моя жизнь.

Н.Я.:

Вы гордитесь тем, что вы так много успели, что вы столь успешны в своей карьере, что вы завоевали любовь тысяч и тысяч зрителей? Это вызывает у вас чувство гордости, какого-то особого удовлетворения?

Ю.С.:

Особого удовлетворения? Да нет, не вызывает.Во-первых, я не считаю, что я уже всего достиг. Не в смысле карьеры и почестей, а в творческом плане. А во-вторых, я очень много трудился, и мне ничего не доставалось само собой. Никто не приносил на блюдечке – вот, пожалуйста. Как я уже говорил, родился я в очень далекой глубинке. Чита и сейчас кажется за тридевять земель, а тогда... Москва – это было что-то фантастическое, нереальное. Только в кино увидишь и представляешь какой-то чудо-город. Так что «блата» у меня никакого не было. Хотя родители имели отношение к искусству. Они были музыкантами, преподавали музыку, работали в самодеятельности.
И я, конечно же, с самого юного возраста участвовал в самодеятельности. Тогда ведь это было всюду. И вы знаете, сколько талантливых людей из провинции, из маленьких городов, поселков, даже деревень, вот благодаря этой самодеятельности, различным кружкам нашли себя, смогли раскрыть свои дарования, получить толчок к дальнейшему развитию, сколько людей в глухих, далеких от культурных центров мест, смогли приобщиться к культуре. Но сейчас это все, к сожалению, во многом оказалось порушенным...

Н.Я.:

Да, решалась и проблема досуга подростков. Сейчас много говорят, что они от безделья самыми жуткими вещами занимаются...

Ю.С.:

Вот именно. И наркотики, и преступления... А мы ведь тоже не ангелы были, да и бедность была, голод, холод. Не лучше условия чем сейчас, я думаю. Чита – хоть и в тылу, но война есть война. Я ее хорошо помню, мне в сорок пятом десять лет было... Но вот смотр художественной самодеятельности. Это, я вам скажу, было как теперь – международный фестиваль. Да, да, не смейтесь. Мне даже кажется теперь, что уровень был намного выше. Теперь как-то более все красочно, ярко, я бы даже сказал, аляповато. А тогда было строже. Мы все делали своими руками.

Н.Я.:

А что вы ставили?

Ю.С.:

Да все! Я даже боюсь перечислять: и классику, и современность. Я и пел, и в кукольном театре был, и в танцевальном кружке, и в изокружке... Словом, во всех кружках, которые только были, я участвовал. Хотя, чем старше становился, к концу школы, я все больше выделял драмкружок.

Н.Я.:

Но вы можете выделить событие, которое повлияло на выбор вашей профессии? Когда вы решили, что будете актером?

Ю.С.:

Давно. Как себя помню. Как это получилось? Я и сам до сих пор не знаю. Это такое какое-то совпадение случая и судьбы. Подготовил программу, какую полагается: басню, стихотворение, прозу. Поехал в Москву и сразу поступил в Щепкинское училище. И тут мне опять повезло. Набирала курс Пашенная Вера Николаевна, гениальная актриса, актриса-легенда.
Но, правда, была такая необычная история с моим поступлением. Мне хоть и было восемнадцать лет (тогда школу в восемнадцать кончали), но в такую даль меня одного не пустили, и со мной поехал отец. Он имел право раз в год на бесплатный проезд по железной дороге. Отец сопровождал меня на экзамены, ждал в скверике у Большого театра... Как и сейчас, было три тура, а потом еще собеседование. Я уже прошел два тура, был допущен на третий. Как вдруг отца обворовали на Ярославском вокзале. Украли все документы и бесплатный билет. Что делать? В Москве у нас никого. Надо ехать назад, в Читу, восстанавливать документы... Мы с отцом в растерянности: одному ему возвращаться или со мной, примут меня или нет? «Знаешь что, – говорит отец, – пойди к Пашенной и узнай берет она тебя или нет». И я пошел. Как мне такое пришло в голову? На мое счастье, она оказалась на месте. Попросил секретаря вызвать ее, на мое счастье, секретарь согласилась. И вот Вера Николаевна вышла, подошла ко мне: «Ты меня спрашивал?» Я, как мог, все ей объяснил: и про отца, и про билет бесплатный, и про украденные документы... А потом спросил, вот отец, мол, не знает – ехать ему одному или меня забирать. Возьмут меня все-таки или нет? Вера Николаевна так долго на меня посмотрела. И была пауза, которая мне показалась огромной. А потом просто сказала: «Оставайся».
И так я остался. Это было в 1953 году, пятьдесят лет тому назад.

Н.Я.:

Значит, в этом году – пятьдесят лет, как вы связали свою судьбу с Малым театром...

Ю.С.:

Да. В 1957 году я окончил Щепкинское училище и 1-го августа был зачислен в труппу.

Н.Я.:

А вам никогда не хотелось поменять театр?

Ю.С.:

Никогда. Что значит – поменять? Для меня это все равно что поменять родину. Может быть, это слишком громко звучит... Но я человек постоянных привязанностей.

Н.Я.:

А в Чите вы давно были?

Ю.С.:

Давно. Но вообще по России, по Сибири приходится ездить и на гастроли, и в командировки. Вот, например, раз в два года мы проводим театральный фестиваль Островского. Это была наша инициатива. Этот фестиваль мы придумали специально для провинциальных театров. И приглашаем на них провинциальные театры. Я убежден, что в каждом провинциальном театре по меньшей мере один-два актера прекрасных существуют. И в принципе, каждый российский театр, я уверен, я знаю, обладает хорошим составом. У нас сложилось так, что все смотрят на столицу, она одна возвышается, а остальные где-то там, внизу... Но это неправильно. И не везде так. Вот, например, в Германии: маленький городок, а свой театр, и очень неплохой. Сейчас у нас все очень увлекаются антрепризой. Я думаю, что это тоже перекос такой: только антреприза, а постоянные театры себя изжили. Это неверно. Но я еще 30 лет тому назад говорил, что если бы была возможность на законных основаниях платить приглашенному актеру соответствующую сумму, то многие театры в провинциальных городах не испытывали бы проблем со зрителем. Приглашали бы 3 – 4 актеров всего на сезон, известных актеров, которые бы им создали, как минимум 20 аншлагов в месяц. Вот и все.

Н.Я.:

Это по типу того, как приглашают известных футболистов в провинциальные клубы...

Ю.С.:

Да, у футбольных клубов есть спонсоры, есть любители...

Н.Я.:

Вечная тема: таланты и поклонники. А ведь не так давно Островский казался устаревшим...

Ю.С.:

Что вы! Сейчас он необыкновенно современен. Потому что тема денег, наживы и человека, его души, смысла его жизни, она встает перед нами так остро, так настойчиво! По мере того, как мы все больше погружаемся в пучину «светлого будущего» капитализма.

Н.Я.:

Одна из ваших лучших ролей как раз Кисельников в «Пучине» Островского.

Ю.С.:

Одна из самых моих любимых ролей.

Н.Я.:

Разве вы могли тогда знать, репетируя эту роль, что обстоятельства жизненной драмы Кирюши Кисельникова станут обыденностью нашей жизни?

Ю.С.:

Конечно, не знал и не предполагал, как и всякий, наверное, нормальный человек у нас в стране.

Н.Я.:

Так же как тогда, в 53-м, глядя в глаза Веры Пашенной, не предполагали, что будете возглавлять этот театр. А может быть, она как раз что-то такое и почувствовала?

Ю.С.:

Это будет слишком смело сказано. Но она была женщина удивительная. Не просто актриса замечательная и личность. Как она заботливо относилась к нам, студентам! Вы знаете, без этого сюсюканья, она была женщина строгая, может быть, даже суровая, но с юмором и удивительным обаянием. Она когда надо и отчитает, а когда надо так похвалит, что дорогого стоит. И подкармливала нас, вечно голодных студентов. Вообще, вот такая семейственность, что ли, радушие, это было очень в традициях Малого театра.

Н.Я.:

Было? А сейчас как?

Ю.С.:

Ну, стараемся держать марку. Молодежь – это наша особая забота. Я преподаю в Щепкинском училище с 1961 года, сорок с лишним лет.

Н.Я.:

У вас огромный педагогический стаж! А как студенты за это время – изменились?

Ю.С.:

И да, и нет. Конечно, молодежь стала другой, особенно за последние 10 лет. Мне кажется, гораздо меньше стало романтически настроенных, горящих идеей служения искусству, театру. Их меньше, но они есть. Иногда бывает, что чувство скрыто за какой-то бравадой, даже напускным цинизмом. А растормошишь, раскроешь такого человека и видишь, что и глаза у него горят, и сердце, и душа есть. Талантами Россия, слава Богу, не беднеет.

Н.Я.:

А много ли поступает из провинции?

Ю.С.:

Сейчас меньше, но приезжают. Тут, как вы понимаете, материальные причины.

Н.Я.:

А Малый театр имеет спонсора?

Ю.С.:

Нет. Мы бюджетники. Но мы зарабатываем деньги, и оклады у нас в три раза больше, чем в других театрах.

Н.Я.:

Вы имеете в виду, ведущих артистов?

Ю.С.:

Нет, всех. Причем самый дорогой билет у нас стоит 350 рублей.

Н.Я.:

Это недорого. По сравнению с другими театрами...

Ю.С.:

Даром. А вообще разброс цен такой: от 40 рублей до 350.

Н.Я.:

Как вам это удается?

Ю.С.:

Мы зарабатываем. Наш театр очень дорожит простым зрителем, как раньше говорили «демократическим». Не в том смысле, как это слово употребляется теперь...

Н.Я.:

Ну да, как ругательное.

Ю.С.:

Теперь «демократический» значит совсем наоборот – принадлежащий элите, демократической элите. А мы дорожим молодым зрителем, студентами, интеллигенцией, у которых теперь далеко не всегда есть возможность приобрести дорогой билет.

Н.Я.:

Юрий Мефодиевич, вы очень много играли людей мягких, интеллигентных... А где же ваш сибирский характер? Вообще, что это такое – сибирский характер – в вашем представлении?

Ю.С.:

Ну это не обязательно что-то кряжистое, первобытное. Из Сибири много людей вышло знаменитых: и Суриков, и Менделеев. Я думаю, что сибирский характер складывался не только из преодоления суровой природы. Ведь, например, у нас в Забайкалье десятки декабристов (не последние люди в Отечестве!) были сосланы в Нерчинск, Читу, Петровский завод, Акатуй. Наверное, они определенный след оставили. Ведь они изучали этот край, собирали и дарили библиотеки и так далее. Потом Забайкалье – место особое. Купцы, первопроходцы, которые осваивали эти места, они входили в очень тесные отношения с местным населением. Иначе было нельзя. Так что здесь и смесь народов, культур. Так что, вот эта терпимость, толерантность – она в характере сибиряка. Уважение к другим, к другой культуре, языку.

Н.Я.:

Вы сказали о суровой природе, а как на вас она в детстве влияла или нет?

Ю.С.:

В детстве она на меня никакого впечатления не производила. Потому что я в ней жил, и она была моей естественной средой, она была всюду, рядом тайга, река Ингода, где купались, рыбу ловили. Это была моя жизнь. А сейчас, наоборот, лес, река, природа – это источник радости, отдохновения. А в воспоминаниях детства забайкальская природа предстает совсем иначе. У нас ведь сорок градусов – мороз и сорок градусов – жара. Представляете, какие перепады? Вот такие люди и формируются... Крепкие. Но это не обязательно должно быть как-то внешне выражено. Это прежде всего внутренняя воля, твердость характера.

Н.Я.:

А внешне, может быть, мягкий, обаятельный облик актера Юрия Соломина...

Ю.С.:

Мои герои не такие уж мягкотелые, кстати.

Н.Я.:

Конечно, ведь роль капитана Кольцова в сериале «Адъютант его превосходительства», которая принесла вам всенародную известность, это роль прежде всего человека долга...

Ю.С.:

Человека чести, долга, верности. Мне иногда жаль, что этот фильм теперь не показывают по телевидению. Не потому, что я там играл. В нем снимались, кстати, замечательные актеры – Стржельчик, например, и другие... Но это очень добротно сделанный, талантливый фильм прекрасного режиссера Ташкова сейчас, может быть, показал бы многим, что могут быть героями и не бандюки, а люди идеи. Пусть эта идея теперь и отвергнута, пересмотрена. Не в этом дело...

Н.Я.:

Да, ваши герои – люди благородные не по происхождению, а по своей сути. Это и Телегин в «Хождениях по мукам»... А вот отрицательные роли вам приходилось играть?

Ю.С.:

Очень редко. Потом, кого считать отрицательным. В театре я играл и Хлестакова, и Фамусова. Но к ним, наверное, так однозначно нельзя относиться. Это роли очень объемные, в них много чего есть. Потом у этих ролей огромная сценическая история. Но раз ты за них берешься, ты обязан внести что-то свое.

Н.Я.:

Юрий Мефодиевич, вам приходилось работать со многими не просто интересными, а выдающими режиссерами. Но последние годы вы все чаще сами обращаетесь к режиссуре. Теперь вы можете для себя сделать вывод, что труднее: ставить спектакль или самому играть?

Ю.С.:

Так и хочется сказать, что все трудно. Но, наверное, все же режиссура труднее. Ответственнее. Актер отвечает только за себя, за свою роль. Один раз сыграл лучше, другой – похуже... А режиссер должен видеть весь ансамбль, понимать, как соотносятся части целого. Он в конечном счете отвечает за всё. Поэтому большие режиссеры – это сильные личности...

Н.Я.:

Такие, как Акиро Куросава?

Ю.С.:

Конечно. Это был великий художник и личность безусловно неординарная.

Н.Я.:

Трудно с ним было работать?

Ю.С.:

Нет, легко. Он был очень простой в общении человек, хотя и очень требовательный.

Н.Я.:

Акиро Куросава сказал про вас, что вы лучший актер, с которым ему приходилось работать.

Ю.С.:

Я думаю, что он имел в виду прежде всего мою школу, русскую театральную школу, которую в Японии очень ценят и любят. Вот это парадокс: у нас такие разные культуры, традиции, а именно в Японии особенно любят русское искусство. Что-то они в нем свое, видимо, находят.

Н.Я.:

Фильм Куросавы «Дерсу Узала» получил много престижных премий, в том числе и «Оскара» как лучший зарубежный фильм года...

Ю.С.:

Да, он шел более чем в 90 странах. И везде с успехом, хотя там нет никакого особенно захватывающего сюжета, ни погонь, ни перестрелок, ни сексапильных красоток. А есть глубина и мудрость, тайна человеческой души, ее одиночество, великая тайна природы, с которой сливается эта душа. Я очень люблю этот фильм, и роль Арсеньева, работа с Куросавой, этим выдающимся мастером, – просто подарок судьбы. Съемки происходили в уссурийской тайге, почти в первозданных условиях. Куросава, как истинный японец, был человек неприхотливый, можно сказать, аскетичный в быту. И все «прелести» жизни в глухой тайге разделял вместе со своей съемочной группой.

Н.Я.:

Вы можете сказать, что работа с Куросавой помогла вам в будущих самостоятельных режиссерских опытах?

Ю.С.:

Куросава делал упор именно на актера, на его игру, а не на трюки, какие-то выверты, спецэффекты. И это близко режиссерской школе Малого театра. Несмотря на всю разницу методов, у нас всегда в центре актер. Но кинематограф Куросавы все-таки – режиссерский, авторский.
А у нас в Малом театре было всегда принято, чтобы режиссер «умирал» в актере. Может быть, это несовременно, однако, я придерживаюсь именно такого принципа «умирания» в актере. Хотя, конечно, время изменилось, и у нас в театре работают сейчас очень интересные, талантливые режиссеры...

Н.Я.:

Но вы как художественный руководитель театра имеете право «наложить вето» на постановки, идущие вразрез, так сказать, с генеральной линией театра?

Ю.С.:

Этого не бывает, так как мы не приглашаем чуждых нам по духу режиссеров. Может быть, такая независимая позиция нашего театра вызывает у некоторых театральных деятелей раздражение, у влиятельных деятелей. Наш театр замалчивают. Вы по пальцам можете пересчитать рецензии на наши спектакли. Положительные, я имею в виду. Очень часто о Малом высказываются в таком ироническом стиле, мол, что это еще за окаменелость. Марк Захаров недавно позволил себе высказаться, что пора кончать с засилием «колонных театров». Он забыл, что у нас на фасаде колонн нет.

Н.Я.:

Юрий Мефодиевич, но зритель-то отлично разбирается, что к чему. И у вас в театре, сколько я ни бывала, даже если спектакль идет не один год, всегда полон зал, и откидные места заняты. И мне кажется, что многие просто завидуют вашей твердой позиции, независимости и отсутствию вот этого желания быть непременно как все, угождать самым невзыскательным вкусам. Ведь эта ваша установка на классику, она, как оказалось, прекрасно срабатывает. Сейчас многие «передовые», авангардные театры бросились ставить Островского, Гоголя. Другое дело, как ставят...

Ю.С.:

Да, это твердая позиция Малого: классика – основа репертуара. А раз нет достойных современных пьес, то обойдемся и без них. И это, действительно, теперь понимают большинство театров. Наша классика – это такой бездонный колодец, из которого черпать и черпать.

Н.Я.:

Кстати, и не только наша классика, но и мировая находит достойное место на сцене Малого. Я помню знаменитую постановку «Заговора Фиеско в Риме» или ваш спектакль по Шиллеру «Коварство и любовь», постановка 98 года. Но что самое необычное для Малого за последние годы – это Чехов. По традиции – это мхатовский автор.

Ю.С.:

Чехова ставит весь мир. Это один из самых, наравне с Шекспиром, репертуарных драматургов.

Н.Я.:

Но согласитесь, что на сцене Малого театра пьесы Чехова всегда были редкостью.

Ю.С.:

Мне всегда хотелось ставить Чехова по-нашему, в традициях Малого, не по-мхатовски.

Н.Я.:

Это как?

Ю.С.:

Более сочно, ярко, с более открытой эмоцией, может быть, более гротескно. С драматургией Чехова моя личная судьба действительно связана как-то особенно. Роль Треплева в «Чайке» была моей дипломной работой. Я участвовал во всех чеховских постановках в театре: в «Лешем», в той же «Чайке», где я уже играл Тригорина, в «Дяде Ване»»... Сейчас готовлю «Три сестры». Думаю выпустить спектакль в новом сезоне.

Н.Я.:

Юрий Мефодиевич, вспоминая ваши роли, сыгранные почти за полвека в театре, нельзя не спросить о «царских ролях». Вы играли царя Федора Иоанновича в знаменитом спектакле Бориса Равенских, и вам досталось впервые воплотить на сцене роль императора Николая II, причисленного ныне к лику святых. С какими трудностями вы столкнулись, работая над этими образами?

Ю.С.:

Надо сказать, эти два образа объединяет одна черта, одна идея. Это были люди, прекрасные по своим чисто человеческим достоинствам, но, может быть, и в силу этого, неспособные править. Они были слишком хороши для этого кровавого, грязного дела. И оба оказались жертвами – своей эпохи, своего положения, своего окружения.
А что касается работы над этими ролями, то царя Федора я готовил за десять дней. Это был срочный ввод, после ухода из театра Смоктуновского. Так что «доводить» роль приходилось уже в процессе непосредственной работы, на сцене. Роль Николая II в пьесе «И аз воздам...» не такая глубокая по драматургии, как царь Федор Алексея Константиновича Толстого, но мне очень помогло то, что сохранилось достаточно много не только фотографий, но и кинохроники, запечатлевшей облик последнего императора. Я играл царя, уже отрекшегося от престола, царя его самого последнего, трагического периода ссылки в Екатеринбурге... И передо мной стояла задача показать этого человека таким, каким он был в ту пору. Показать Николая II тем, кем он был на самом деле. О его подлинном облике тогда еще мало кто знал. Я не играл именно царей – и в Федоре Иоанновиче, и в Николае II я играл человеческую трагедию.

Н.Я.:

Юрий Мефодиевич, Малый театр всегда был эталоном русского языка. У нас в университете так и говорили: вот это произношение Малого театра. Оно, может быть, немного архаичным, но эталон – потому и эталон, что неизменен. Вот вы сибиряк, из Забайкалья, у вас не было проблем с произношением?

Ю.С.:

В Сибири есть свой говорок, но речь удивительно чистая. По крайней мере была в мое время. Специально я над произношением не работал, это приходило само собой, из общения с корифеями Малого, такими, как Михаил Иванович Царев, Елена Николаевна Гоголева. А что касается эталона, то он должен быть. Если мы его не сохраним, то будет разваливаться здание нашей культуры. Ведь слово, язык – это нация. Омертвеет язык, захиреет и народ. Сохранится во всей его красоте, во всей чистоте язык, пребудет и народ.