...А вот я вам лучше расскажу, как с шаманом на Алтае встречался. Я уже окончил школу, и нас никуда не принимали. Нужно было странствовать. Я, Саша Каменский и Игорь Константинов обратились к академику Евгению Федоровичу Ферсману. Просто с улицы пришли и сказали, что нам очень хочется путешествовать – нас привлекает Алтай. Он говорит:

— Вот и хорошо. Я как раз тоже начал заниматься Алтаем. А что вы можете делать?

Наглость наша была беспредельна, мы сказали:

— Все!

— Ну, например?

Я говорю:

— Могу описать нравы, обычаи, уклад, флору, фауну.

А Каменский:

— Могу сделать картографические наброски.

Евгений Федорович говорит:

— Это очень важно.

Игорь сказал, что может рисовать (его отец был художником-декоратором Большого театра, сам он тоже рисовал профессионально).

Ферсман говорит:

— Ну, прекрасно, больше ничего и не нужно. Вы получите туристические направления, мы вас профинансируем немного, чтобы вам хватило на жизнь, дадим вам сухой пакет, крупы, масло, – все, что вам нужно, я вас направляю в Главное туристическое управление. Если будет особенно тяжело, телеграфируйте.

Мы взяли билеты до Новосибирска, а оттуда до Улалы ехали на таратайках. А здесь нам сказали:

— Все. Теперь только верхами.

В туристическом бюро нам дали проводника, четырех лошадей и двух битюгов. Так мы поехали через тайгу. У нас был замечательный проводник – Аполлон Табакаев. Когда-то он был проводником знаменитого алтаеведа Кожевникова.

Аэроты (ойроты) – жители Алтая – совершенно замечательный народ. Такие маленькие... одно плохо, что все больные – туберкулез и бытовой сифилис. Я это знал, и у меня был с собой спирт. Наберешь в рот спирту и держишь его... Я подружился со многими из них. Одна ойротка ко мне очень хорошо относилась – такая милая старуха. Говорила: «Я тебя накормлю». У них посередине чума огонь, который все время горит. И вся жизнь сосредотачивается около этого костра. Я ей:

— А что ты мне дашь?

— Увидишь, увидишь.

Она взяла миску, плюнула в нее несколько раз, своим подолом протерла, насыпала туда ячменной муки, плеснула водички, замешала, юбку подняла и на своей ляжке из теста выбивала лепешку, и я вижу, как катышки грязи сбиваются вместе с тестом, а нога делается все чище и чище... Ойроты вообще ведь не моются. Они считают, что мыться – это грех: смывать с себя счастье жизни. Выбив, повесила ее на гвоздик над огнем (она должна была засохнуть и запечься). А что, не есть? Конечно, ел, облизывался и говорил:

— Якши, якши.

Они ко мне очень хорошо относились, и я к ним тоже. Вот в этой семье я и познакомился с шаманом. Уже полгода прошло. Мои спутники уехали. А мне казалось, самое интересное только начинается. Этнографический вкус развивался необыкновенно сильно. А я знал, что будет камлание – кровавое жертвоприношение. Это только в книгах можно прочитать, а я видел в натуре. В жертву приносили лошадь. Я очень просил хозяина взять меня с собой. Он отвечал:

— Нельзя.

— Упроси шамана, – говорил я, – я тебе отдам все, что у меня есть, все отдам, упроси!

Они поспорили со старухой, которая все что-то лопотала хозяину. А у них, как у всех монголоидов, лица совершенно каменные: никогда не поймешь – смеется он или плачет, молчит и все. Потом как-то говорит:

— Шаман сказал: «Якши».

— Да я тебя расцелую!..

— Не надо.

А через два дня шаман пришел в чум. Входит человек монгольского вида, сколько лет ему, сказать трудно: сорок или шестьдесят, они все поначалу были для меня на одно лицо и «на один возраст». Я ему поклонился до пояса. Он улыбнулся и совершенно правильным русским языком говорит:

— Что, молодой человек, хочешь посмотреть или помолиться с нами на камлании?

— И то, и другое.

— Но ведь ты безбожник.

— Да.

— Но ведь это плохо. Но это у тебя от глупости. Потому что ты ничего не знаешь.

— То есть как ничего не знаю?

— Так. Ну, что ты знаешь?

— Что-о-о?

— Пролегомены. Слыхал такое слово?

Я говорю:

— Кант.

— А! Значит, знаешь, кто такой Кант. А можешь изложить, что он там написал?

А я балдею буквально. В этой глуши вдруг появляется шаман, который «Пролегомены» читал! А шаман продолжает:

— Ты слышал такое имя Гегель?

— Еще бы. Конечно.

— А что ты его читал?

— Лекции.

— А что он писал о душе?

— Он ничего не писал о душе.

— Нет, невежественный юноша, он писал, только ты не читал! Ты глуп, и мне спорить с тобой бессмысленно, потому что я владею многим, а ты ничем. Я имею власть над собой... и над тобой.

— Что это значит?

— Ты видишь мою руку?

— Вижу.

— А вот этот нож ты видишь? Так смотри!

И со всего размаху бьет ножом свою руку. И я вижу, что острие ножа, проткнув ладонь, уперлось в стол.

— А кровь видишь?

— И кровь вижу.

Шаман поднял ладонь, облизал ее с двух сторон.

— А теперь?

— Нет, не вижу.

— Это значит – я владею собой. Клади свою руку!

— Зачем?

— Я тебе дам нож, и ты ударишь.

— Нет, не хочу.

— Потому что ты не веришь, ты вообще ничему не веришь. Но ты хорошо сделал, что к нам приехал: ты многое увидишь... До свидания, юноша.

Я поклонился ему в пояс. Он даже не обернулся... Это еще не все. После моего свидания с шаманом были для меня мучительные дни – разрешит ли мне шаман присутствовать на камлании: я несколько раз смотрел на своего хозяина, не говоря ни слова, но взгляд мой был вопросительным. И он отворачивал от меня свое лицо. Однажды вечером, когда он возвращался, я подошел к нему якобы с тем, чтобы взять у него трубку: это обычай всех ойротов, они все курят, не выпуская изо рта трубку. И в знак приветствия и дружбы он обычно дает свою трубку тебе в рот. И ты должен курить. В противном случае никакого контакта не будет. Боже упаси показать, что ты брезгуешь или пренебрегаешь – ничего это не должно быть. Я взял трубку. Он на меня посмотрел и говорит:

— Согласился...

И однажды днем хозяин мне сказал:

— Собирайся!

Что значит собираться? Мне дали лошадь – замечательную алтайскую лошаденку. Они небольшие, очень добрые, покладистые, выносливые и бегут иноходью. На этой лошадке сидишь и не чувствуешь седла, потому что она ногами переступает ритмично – у нее нет рывков. Мне дали хорошую лошадку. Я взобрался на нее и только тогда заметил, что возле нашей юрты уже очень много людей, сидящих на лошадях. Через несколько минут вся эта кавалькада двинулась вперед. Я затерялся в толпе таких же паломников, как я. Ехали гуськом. Тихо. Почти никто не разговаривал. Лошади шли мерно и красиво. Так продолжалось несколько часов. Надо сказать, что тайга имеет свою прелесть – прелесть завораживающего леса. Это не наш русский лес: у нас-то все свое. А в тайге все чужое, огромное, давящее. Ты во власти тайги, лес – твой хозяин и твой господин. Оттуда не выйти. Ведь в тайгу никто в одиночку и не ходит. Не только потому, что зверя боятся, а потому, что не всегда надеются на свою ориентацию. А не выйти – значит погибнуть... Наконец подъехал мой хозяин и завязал мне глаза платком. «Ну, думаю, началось! Тут они где-нибудь меня сбросят, а место неровное, овраги, маленькие горные речушки – никогда не выберешься». Я слышал, что за мной ехали, и поэтому с завязанными глазами я также ехал, не скажу, спокойно, но совершенно равнодушно, как ехал бы и с открытым взором. Когда мой хозяин снял платок, было уже поздно. Высоко стояла луна, освещая замечательную поляну. Я увидел очень-очень много лошадей и людей. Утром мы опять тронулись в путь: еще примерно двое суток езды. Наконец, приехали в тайгу, где среди леса – огромная площадка или плато. Это был круг, впрочем, я условно обозначаю как круг, потому что мне он казался бесконечностью, такой он великий. Вокруг него люди. Лошади стояли в стороне. Наконец, откуда-то вывели лошадь и стали ее гонять по корду – она бежала быстрей и быстрей, ее били бичами, то гикая, то всхлипывая, то выкрикивая. В конце концов, когда этот бег превратился в какой-то вихрь, четверо накинули на нее арканы. Лежа на спине и не в силах дергаться, потому что она была растянута арканами, как струной, она лежала, ожидая своей Участи. Подскочил шаман. Быстрым движением разрезал ей горло и от горла почти до паха провел ножевой разрез. Выхватив дымящееся сердце, он поднял его высоко над головой и показал всей толпе, несколько раз обошел лошадь, а потом, ударив одной ногой о другую, а потом, ударив бубном о коленку, а потом – рукой о другую коленку, а потом – бубном в голову, а потом, начав бубном бить изо всех сил, все время держа сердце, еще дымящееся над головой, он стал совершать различные ритуальные танцы. Я только потом понял, что это танцы. Тогда мне казалось, что какой-то вихрь! Ничего подобного ни в каком балете я никогда не видел и, наверное, не увижу. Шаман носился, как опаленная дикая птица. Он бил в бубен, плясал, выкрикивал, подскакивал, опять поворачивался, зачаровывая всех, кто был около него. В этом диком, страшном танце была, казалось, вся жизнь этого странного маленького народа. Сейчас он был не маленький. Сейчас здесь было очень много величия и силы. Их вождь и их владыка шаман, совершая свой ритуальный танец, делал что-то страшное, ибо люди замерли, впились в него глазами и не смели дышать. А шаман все плясал, все плясал. Силы его, безусловно, истощались, потому что шел уже третий час этой дикой пляски. Так мне казалось. Может быть, это было больше или меньше, я сейчас не могу себе отдать отчет. Помню только, что затем, изнемогая, он упал, лицо его исказилось, на губах выступила белая пена, но сердце он по-прежнему держал высоко над головой. Вся толпа замерла. И только потом, один за другим, ойроты подползали к нему и касались рукой, желая услышать то слово, которое он говорил. Это что-то вроде пророчества, предсказания. Конечно, я не полез туда, не посмел, настолько все это было мистически напряженно. И драматический накал, который там был, не сравнится ни с одним спектаклем современного театра. А между тем ойроты разделывали лошадь. Откуда-то появились котлы, в которых варилась конина. И сваренный кусок конины небольшими частями давался каждому присутствующему на камлании. Люди устали от всего виденного и пережитого. Они как бы подкреплялись этой малой пищей и постепенно один за другим садились верхом и тихой поступью покидали то место, где недавно свершалось великое действо. На третий день мы были дома, то есть в своей юрте, где можно было выпить немного арачки, водки из ячменя, съесть лепешки, которые изготовлялись из ячменной муки, и отдохнуть... Сама эта стихия заволакивает, завлекает, затягивает. Если есть камлание, если есть провидение, предвидение, значит, есть еще что-то. И это «что-то» мне тоже показали. Это была Долина смерти – место, где хоронили ойротов. Клали в трясину и все.