Вихорь

Закурили махорочку, дров подбросили в печку. Младший из Софронычей, мужик неторопливый, сидит уютно, тулово коротко, голова в плечи ушла, ноги длинны, руки длинны, смотрит хитро, хочет бывальщину рассказать... Уж и слова бродят по тонким губам, морщинки от уголков глаз пошли. Нос вперёд, глаза вдаль.

— Было это давно, на Иртыше мы жили. С рыбалки ехали. Сор у нас в той стороне был закрыт. Неводник целый начерпали, всё язь отборный. Ну и решили домой отвезти, погода-то жарка была. Едем, почти уж реку перевалили. Откуда ни возьмись – морок по воде пошёл. Тут трава почернела, раздвинулась, песок на берегу столбом и винтом по воде – вихрь! И прямо на нас. А у нас лодка перегружена, запасу от воды пальца на два. По тихой воде и то с опаской едем. А он на лодку прямо в борт повернул. Тут я выхватил нож свой из ножен да вперерез и запустил. Вихорь-то и повернул в сторону.

Заехали в протоку и ехать дале не можем: силы сдали со страху.

Время прошло порядочно с тех пор – я уж женатым был, от отца отделился. Он в тот год занемог, говорит:

— Съезди за меня в Тобольско с ямщиной. Осетра на самоловы он наловил. Больше его никто и не лавливал. Как нас самоловами тогда прозвали, так мы и остались. Я согласился. Своей рыбы у меня тогда было воза четыре.

Рыбу продал, выручка хороша была. Кабаков в Тобольском хватало. Сидим, значит, в кабаке. Смотрим: из другого угла к нам мужик направляется. Подошёл, встал да и говорит:

— Не узнаёшь?

— Не узнаю, – говорю, – может, где на постоялом...

Он ишшо постоял, потом опять спрашиват:

— Дак не узнаёшь?

— Нет, – говорю, – не припомню.

Он тогда из ножен ножик вынул да в стол воткнул.

— Твой? – говорит.

— Мой, – говорю.

Ножик-то именной был. А он засыкает рукав и показыват рану. Говорит, если бы не это, заквасили бы вы Иртыш. И обратно пошёл.

Я ему да и товарищ в спину смотрим. Здоровый мужик-то был. Всё в спину смотрели, а как до угла дошёл – не видали. Стали оглядываться – нет нигде.

Вихорь людей губит, а души себе берёт, говорил мне дед. Чёрт да Бог всё время борются за души. С тех пор я вихря шибко побаиваюсь. Недавно с Маруськой чуть опять не попались, ладно грива суха была, выскочили. Рядом прошёл, по траве.

Чурка с глазами

Вот и Кондраха с бригадой одного неводом добыли. Притонили, смотрят: в мотне так и кишит, крутится, кипит. Ну, думаю, попало рыбки. Вытащили мотню, а там чурка с глазами: куда ни поверни – везде одне глаза. Растерялись, значит, чё делать? А тут как вихрь налетит, всю рощу поломал, гудит, а в этом звуке слова угадываются: «Отпусти дитя». Ну, они скорее эту чурку обратно в реку.

Сразу тихо-тихо сделалось. Дали ещё тонь. Дак, не поверите, добыли язя центнеров пять. И всё отборной, одна головка, кру-у-упной.

— Избушка в Лаутанской нехороша. Одному спать нельзя, – заговорил Фёдор Егорович. – Но я вот не думал, что в Соспасе плоха. Меня от колхоза отправили там тал скоблить. В сорок первом-то вода больша была. Все покосы затопило, ко времю трава не вышла. Коров в борах пасли, весь ягодник они съели. А Шурка тогда мой язей ловил в согре. Прямо на чистотке. Сети ставил. Язь-то с реки шёл кормиться. Васька Косачёв, так тот из сеней по уткам стрелял – долго вода стояла.

Дед Фёдор

Вот зимой-то меня и направили в Соспас. Паёк дали. Хлеб-то я почти в первы два дня съел, приварка никакого не было.

— Вот те на, куропатки-то там за избушкой бегают.

— Да где там! Он сроду-то ни одной утки не убил, – заметила Афанасея Михайловна. – Пришёл он с ерманской, я его отправила уток на вареву убить. Баню топила, а чирков цела стая села прямо за баней в речку. Пошёл он: бух! Идёт обратно, ругатся. По наплавам стрелял, а чирки-то в другом месте сидели. Говорю ему: на войне-то как стрелял? А он туды-растуды, конским матом. Дескать, белый свет не копейка.

— Но вот, хлеб-то я съел. Сижу, чищу тальник. С утра побольше нарубил, чтоб вечером не ходить. Курю трубку, а сам думаю: старуха-то поди сидит, чай пьёт, хлеб ещё, наверно, есть. Так тоскливо стало. Мороз на улице. Думаю, приехал бы кто. Так приехать некому. Обещали дня через два за талом да паёк привезти. Сижу, а дума из головы не идёт. Слышу, и верно, полозья заскрипели. Тпру! – говорит, дверь открывает. В тулупе вваливат. Вот-те на, Иван Мокроусов!

— Дай, – говорит, – закурить. Мунштук мой куда-то запропастился. – А сам к печке примащивается. Я ему и говорю:

— Сбрось тулуп-то.

— Нет, – говорит, – лошадь ещё распрягать пойду.

Покурил, пошёл. Вот я сижу, жду. Нет. Долго сидел. Нет никого. Пойду, думаю, посмотрю. Вышел, а никто и не приезжал. Дорога как с утра была переметана, так и есть. Ночевать я не стал, скорей домой. Пришёл, а старуха:

— Ты чё рано?

Я ей и рассказал. А она говорит:

— Так Мокроусов уж два дня как помер. От водянки. Завтра хоронить будут.

Мундштука так и не нашёл. Видно, верно был. Да и Степану, царство ему небесное, в этой избушке чудилось, рассказывал мне потом. Лисиц ловил он. Дак к нему вечером пришёл и говорит:

— А здесь вотчина-то моя.

Выжил. Два раза приходил. Пришлось Степану за выворотком в лесу ночевать.

Печатается по краеведческому сборнику «Подорожник»
Вып.З. Тюмень 2003.