Уже с десяток лет по левому берегу Бирамы охотился Митька Шляхов, худощавый парень с правильным усталым лицом и складчатым шрамом под глазом. Весной по возвращении из района его посреди деревни встретил горячий и шебутной дед дядя Толя Попов, недавно похоронивший жену. Он издали закричал: «Мне тот берег отвели... Убир-р-ай капканья к едерене матери!» Та сторона Бирамы пустовала, Митька относился к ней как к своей собственности, и у него было там четыре дороги, которые теперь предстояло убрать. Возбужденный дядя Толя раз десять повторил, что ему «чужого не надо, но его есть его», а Митька, взбудораженный жгучей и понятной таежной ревностью, ушел домой, зачесал голову и стал «кумекать», представляя Бираму, которую ему никогда не приходилось ни с кем делить и где с каждым камнем и лиственью у него были свои отношения.

Охотник проснулся без будильника, как всегда, по привычке – рано. За маленьким окном зимовья еще не было и намека на утро. Плотная темнота стояла за двойными окнами рам, между которыми желтел мох с кисточками кроваво-красных ягод калины. Мороз обметал края стекол льдистым синеватым налетом, проникнув даже в зимовье. Охотник почувствовал это босыми ногами, высунув их из-под стеганого одеяла. Загруженная с вечера корявыми пеньками железная печка остыла, но некоторое тепло от этих сгоревших за ночь чурбаков еще осталось. Ладно срубленное из просушенной сосны, поставленное на мох, зимовье хранило запас тепла, и стены его никогда не были холодными.

Нигде, кроме Уэлена, не представишь себя так легко и точно в отношении целого земного шара. Не полуостров и не посёлок, а именно себя, стоящего на краю материка, в самом его северо-восточном углу. Иногда воображение рисует этот материк в виде бесформенной туши задремавшего на лежбище моржа, и тогда каменная громада Чукотского мыса становится его головою, а уэленская коса – длинным изогнутым клыком. Нигде, как здесь, не ощутимы так – ежедневно и ежечасно – все четыре стороны света. Живя в городе, никогда не спрашиваешь себя, где тут север, а где юг, где восток или запад, и только припомнив, что всякий раз, возвращаясь с работы, видишь в конце улицы заходящее солнце, можешь сказать себе, что там запад. На Чукотке страны света так же реальны, как например, море, тундра, горы, льды, как, наконец, стены вашего дома.

С тех пор, как себя помню, живём в огромном стойбище Братьев Яр. Не знаю, есть ли стойбища побольше, но чумы работников-рабов стоят тесно и наступают друг другу на подолы нюков. А когда дети играют, земля над моей головой начинает дрожать. От их криков не могу спать, а грызня многих собак не прекращается и ночью.

Звуки говорят обо всём, чего я не вижу. Слышу, как трое Братьев часто уезжают то ли на охоту, то ли еще куда. Слышу детей, женщин. Знаю, когда приходят олени. Слышу песни, плачи, радости.

Наш чумовой мир совершенно тих. Бабушка и сестра шьют, меж собой говорят мало, и я не знаю, как мы оказались у Братьев Яр, какова была наша судьба и каково будущее.

Необозримый круг небесной сини охватил широкую равнину и усыпил её тысячелетним сном... Здесь время стоит. Моргая тёмными веждами ночей, падают в вечность дни, но времени здесь нет... Оно остановилось от времени творенья, оно не старит никого, не умерщвляет, не рождает. Изредка на белых ковылях мелькнёт тень высоко парящего орла, но орёл – тоже от времени творенья... И убогие, редко посеянные на равнине кустики, и рыскающие по степи седые волки, и двугорбые верблюды, то поднимающие, то лениво опускающие книзу птичьи головы, и даже редкие остроголовые люди – всадники – всё это старое, всё это от времен шести дней творенья...

Словно гигантский беркут с распущенными крылами, налетела, опережая всех и вся, глухая зимняя темень. Бесконечное и высокое небо, будто торопливо накрылось огромным железным котлом или надела иссиня-черную шапку. Темнота овладела и аласом Кюнкюр, где уже много лет назад обосновался со своим семейством старик Уот Уйбаан.
В местечке Кирес Тумул, отстоящем верст на двадцать к востоку, ударил далекий церковный колокол. Заслышав его и обернувшись на звон, жители аласа принялись поспешно и истово креститься. Это означало, что над Якутией, зажигая голубые огни свечей-звезд, воцарилась Рождественская ночь...

Хорошо корнеевскому работнику «Миленочку» в поле, на Корнеевой заимочке. Вспашет это он уповод, карюху выпряжет, ноги eй спутает и придет на бугорок к избушечке. Котелок черный, задымленный, с таганка висячего снимет, в горячем пепле картошечку печеную отыщет, ломтище хлебушка отхватит и сидит себе, смачно чавкает, чаишко шипишниковый из деревянной чашечки-тюбетейки пошвыркивает. Оглянется кругом - так и задрожит вся внутренность, так и запросится из самого брюха крик, на смешок похожий - а и славно же все это поделано кругом, язви тебя в нос. Правда сказано, что «природа», и - уж действительно што: природа и есть оно, это самое...